Школьная тайна

1.

Черная гладкая шерсть блеснула в лунном свете, и вот уже кошка бесшумно скользнула в темноту. Что-то звякнуло за окном, и сразу же застонала потревоженная автомобильная сирена. Ну вот, почти светает, подумалось мне. Рядом на растрепанной постели распласталось мясистое и волосатое тело моего последнего любовника. Не лучший вариант, но, когда тебе за тридцать, выбирать не приходится… Тело сладко посапывало, явно наслаждаясь бездельем, словно опутанное вязкой пеленой сна. Возникло острое желание тихонько вытянуть подушку и прижать ее к волосатым ноздрям и влажным, будто слюнявым губам, живо представляя как меняется самодовольное выражение лица на удивленно-испуганное… Я даже чуть тряхнула головой, сбрасывая наваждение…

Моя босая нога нащупала на полу тапочку, ее же пару другой ноге пришлось выскребать из-под низкой кровати, до легкой боли изогнувшись в лодыжке. Протяпав на кухню и включив режущий по глазам свет я обнаружила там кошку, склонившуюся в размышлении над своей заляпанной миской, но без свежих кусочков той дряни, которой, как повелось, кормят домашних кошек. Ласкуша подняла глаза и на несколько секунд мы уставились друг на друга. Что ж, ее укор был совершенно справедлив. Кроме грязного секса есть и другие заботы…

Вернувшись в спальню с неугасшей еще надеждой все-таки вздремнуть, я обнаружила, что мой горячий парень успел испортить воздух. Ну что за свинья! Примостившись на краешке кровати, чтобы не коснуться его потного тела, я призвала Морфея.

Во сне я очутилась на крыше высотного дома, плоской площадке, обустроенной под отдых. На клумбах пестрели цветы, беззаботно гуляли какие-то маленькие собачки. Но тут внезапно налетевший ураган стал неистово раскачивать весь дом. Я похолодела от ужаса. Высотный дом готов был рухнуть в бездну…

Утром, оставшись одна после ухода горе-любовника, я открыла окно, и свежий ветер легким дуновением прошелся по чувствительной коже. Солнце встало, не подождав никого, кто не успел выспаться, и требовательный солнечный луч уже ощупывал неприбранную комнату.

Под бормотание включенного чайника я с горечью осознала, что пить его не с чем. День не задался. Как назло, до смерти захотелось чего-нибудь сладкого. Вспомнились эклеры из далекого детства. Как мы забегали в «Лакомку», покупали их, стоившие тогда двадцать две копейки и тут же, быстро и жадно, съедали, бездумно и радостно отдаваясь сладкому удовольствию. Слова «калории» и «холестерин» никто тогда и не слышал. Сначала язык ощущал приторно щекочущий вкус шоколадного крема, политого сверху, затем, под давлением нетерпеливых зубов твердая корочка теста трескалась, и в рот врывалось нежное жирное масло. Оно мягко обволакивало оба неба, так что уже разжеванное на кусочки тесто не могли покарябать их. Позднее, эклеры стали наполнять каким-то заменителем с неестественным вкусом, и мы с девчонками единодушно решили, что это уже не то, совсем не то…

Торопливо застегивая сапоги на шпильках, я вновь почувствовала острую боль в лодыжке. Одной рукой поворачивая скользкий ключ в замке, другой вдавила красную пухлую кнопку лифта, и вскоре он с лязгом распахнулся, наполовину зассанный недотерпевшими утренними собаками. На первом этаже, пропахшем перегаром, послышалось шуршание, и раздался протяжный стон. Это просыпались бомжи. Начинался день. Пробегая по двору мимо переполненной помойки, где мусор переваливался через края, и по бокам свисали разодранные картонные коробки, я заметила мелькнувшую веселую рожу раннего оборванца, с энтузиазмом исследовавшего свою находку. Знакомая рожа. На днях у метро он выпрашивал подать на бутылку хлеба, видимо окончательно запутавшись в своих приоритетах. Кругом возвышались собачьи испражнения — компактные коричневые и желтые кучки, некоторые из них свежие, другие — подсохшие и заветренные.

2.

Опаздывать не хотелось. Было даже неприятно думать об этом. Как неприятно представлять кисло-мрачную физиономию директрисы, подкарауливавшую тех, кто задерживался. Ее небольшие глазки подозрительно блестят из-под копны рыжих волос, ладони по привычке обманчиво спокойно лежат впереди на вздутом бугре живота…

Надо сказать, что вся школа, где я с недавнего времени работала, производила крайне неприятное впечатление. Спертый воздух внутри помещения и давящая, обволакивающая, словно вяжущая по рукам и ногам атмосфера убивали все живое и непосредственное в людях. Хотя учителя и не считали учеников людьми, а те, соответственно не уважали учителей, вынужденно смирялись со своим подневольным положением. И только иногда можно было заметить быстрый злобный взгляд, брошенный кем-то из них украдкой вслед директору, завучу или крикливой классной даме.

Кричали все. Кричала директор на подчиненных. Орали учителя на детей. Дети вопили и визжали. Охранник надрывался из-за родителей детей, неосмотрительно заглянувших в холл первого этажа за каким-то делом. У всех были сорваны голосовые связки, многие хрипели.

Первым уроком у меня стоял 6 Б. В классе царило оживление, детская энергия бурлила и кипела, шла волнами, но всё как-то мимо, невпопад, направленная на какие-то сторонние вещи. Класс был откровенно слабым, безнадежно ленивым, но при этом беззлобно-дружелюбным и бесшабашно-веселым. Трое мальчиков в этом классе имели справки, серьезные справки, но родители, боясь поставить на своих детей клеймо на всю жизнь, отдали их в обычную школу, поручив учителям выкручиваться самим.

Администрация всеми силами пыталась обуздать разбушевавшуюся школьную стихию, построить всех рядами, заставить держать руки сложенными на партах, и радовать, как выражалась директор, взрослых. Был введен строгий контроль за поведением, но настолько формальный, что в нем не было никакого смысла.

Я подошла к окну, споткнувшись шпилькой о щербатый пол, и приоткрыла обшарпанное окно. Пахнуло подтаявшей древесиной и запревшей прошлогодней листвой. Начиналась весна, ещё грязная и смазанная. Близились яркие солнечные дни, несущиеся куда-то ручьи, и от весны было уже не отвертеться.

После урока мне зачем-то надо было спуститься на первый этаж, там я и заметила краем глаза директрису, направлявшуюся куда-то. Моя голова слегка кружилась от голода, перед глазами проплывали разноцветные сине-розовые кружочки, и на миг я потеряла директрису из вида. Питаться в школьной столовке, помещении армейского образца, мне не хотелось, не хотелось составлять компанию одной из завучей, которая оккупировала это заведение, находясь там практически постоянно, и занимавшей собой добрую треть стола для учителей. Фигура ее по существу представляла квадрат, почти одинаковая, что в ширину, что в высоту. Про себя я звала ее Квадратурой.

В столовке нельзя было даже и кофе-то выпить. Помню, как зашла туда первый раз, и по неопытности попросила чашку капуччино. «Что вы, кофе и в помине нет», — замахала на меня рукой буфетчица. Там был только тепловатый слабенький чай. Но завсегдатаи столовки — завучи и завхоз — обедали дымящимся супом, котлетами с гарниром. Где они их доставали — для меня так и осталось загадкой.

Но куда же все-таки могла зайти директор, если в этой части коридора кабинетов не было? Хотя я и пыталась не думать об этой ерунде, отогнать эту мысль не получалось всю дорогу домой. Мне даже приснился чудной сон про этот случай. Будто в стене находится невидимая дверь. Будто за ней живут чудовища, динозавры, которые вовсе не вымерли, а научились прятаться…

И на следующий день в школе я специально, не торопясь, прошла мимо этой стены, даже чуть коснувшись подушечками пальцев ее шероховатой поверхности. Ничего подозрительного я не заметила. Тогда я стала чаще спускаться на первый этаж, когда директор находилась в школе, но, конечно старалась делать это незаметно для ее глаз. Вскоре это стало моей навязчивой идеей.

Через пару недель мои старания увенчались успехом. Теперь я ясно увидела, что директор привычным движением нажала на выступ в стене, покосилась своим хитрым глазом вокруг и, не заметив меня, притаившуюся за деревянной перегородкой раздевалки, шустро, насколько позволял ее круглый живот, втиснулась внутрь. То недолгое мгновенье, когда проход был открыт, до меня как будто донеслись приглушенные звуки музыки и даже, как будто, уже знакомой. Лишь собралась я покинуть свое убежище, как на этаже показалась Громила. Так я называла второго завуча за ее могучее телосложение. Она была много выше и крупнее Квадратуры. Но обе они одинаково презрительно щурили глаза с одинаково кислым выражением лица, когда разговаривали с подчиненными.

Завуч шла по коридору, лихо виляя бедрами. Я снова затаилась. История повторилась, и Громила скрылась в раскрывшейся на доли секунды стене. Подождав немного, я быстро накинула пальто и выбежала из школы.

3.

Автобус, задрожав, остановился. Я приехала домой, но все мои мысли были в школе. Долго сидела я, задумавшись, пока Ласкуша, теревшаяся о мои ноги, не обратила на себя внимание. Да и мне нужно было чем-то поужинать. Готовить я ненавидела и питалась по принципу: «купить — съесть». В тот вечер я принесла банку оливок с анчоусом и половинку бородинского. Кошка получила свой долгожданный вискас и принялась тихонько чавкать в углу.

Перекатывая во рту недозрелую оливку, я продолжила свои размышления. С одной стороны, все эти исчезновения в стене могли быть плодом моих постоянных головокружений. Но с другой — я, возможно, стою на пороге необыкновенных сверхъестественных открытий, и стоит мне лишь сделать смелый шаг вперед — тут и откроется новая, уникальная реальность. Вот только решусь ли я сделать этот шаг? Не стоит ли бежать оттуда, сломя голову, пока есть возможность? Или продолжать жить, как ни в чем не бывало, постараться забыть обо всем? Разумнее всего было бы продолжить свои тайные наблюдения, а дальше действовать по обстоятельствам.

Мои размышления прервал нежданный телефонный звонок. Со мной поздоровался вроде бы незнакомый мужской голос. «Мэл Гибсон?», я сделала шутливую попытку угадать звонившего. На том конце провода захихикали, а затем замерли, выжидая. Наверняка это был один из случайных знакомых, кому я по неосмотрительности оставила телефонный номер,. Надо сказать, что с мужчинами у меня были странные отношения. Я в каждом новом знакомом видела хорошего, замечательного друга, которому можно довериться во всем, умного собеседника, с которым можно вести увлекательные беседы, и до последнего ждала, что с нами случится что-то невозможно прекрасное, отказываясь верить в простую природу инстинкта. Мы не становились близкими друзьями, даже хорошими приятелями, говорить, в общем-то было не о чем, и очень быстро между нами устанавливалось неуловимое напряжение, и очень быстро хотелось прервать поднадоевшую связь. Так и повторялся этот до тошноты знакомый сценарий.

Отделавшись от докучливого собеседника, я решила, что мне не повредит выспаться, и отправилась в свою одинокую постельку, где и бросилась в мягкие лапы Морфея. Снился мне Владимир Ильич Ленин. С традиционно вытянутой рукой он стоял на баррикадах перед какими-то угрюмыми людьми, а в стороне пылал костер, отблеск которого до боли слепил глаза. Я зажмурилась и сразу проснулась. Лучи яркого солнца лизали мое лицо. Впереди был важный день, и мне пришлось нехотя подняться и плестись в ванную.

4.

Интересно, что с нами происходит, когда изо дня в день мы ездим одним и тем же маршрутом, проходим одними и теми же переулками, встречая даже иногда одних и тех же людей, которые также вышли в свое определенное время, и направляются по своему заданному маршруту. Вполне начинаешь верить в запрограммированность нашей жизни. Зомбированная каждодневной рутиной, я все же иногда, видимо бессознательно пытаясь из нее вырваться, придумывала себе несуществующие приключения. Ну, например, можно сесть на последнее сиденье маршрутки и, глядя, в заднее окно, представлять, что за тобой погоня, что тебя преследует следующая за маршруткой машина, уже догоняя и ослепляя своими желтыми фарами.

Я даже завидовала шпионам и разведчикам. Их жизнь казалась мне наполненной таинственным смыслом, когда любая, самая будничная вещь может оказаться жизненно важной, и все, что происходит, происходит не просто так, и подвергается скрытому тщательному наблюдению. Всегда надо быть в тонусе, в подозрительно-настороженном состоянии, стараться смотреть в глубь вещей, ни в коей мере не обманываясь их внешними проявлениями.

И вот судьба предоставляла мне реальный шанс раскрыть нечто необыкновенное.

Я подходила к школе и уже поравнялась с ближайшим гаражом, на стене которой большими буквами был выведен то ли призыв, то ли жалоба: «ХОЧУ СЕКСА!». Милые детишки, отметила я про себя, тут же вспомнив надпись в туалете для девочек «Мы пьем, курим и трахаемся!!!». Что ж, еще одно потерянное поколение…

Во дворе школы ватага оголтелых школьников чуть не сбила меня с ног. Кто-то внутри нее на бегу поздоровался со мной. Я ответила, вежливо улыбнувшись, так и не поняв кому. Все-таки надо подавать положительный пример детям.

На одном дыхании пролетели уроки. От весны и солнца учащиеся совсем ошалели, и в классах царила легкомысленная беспечность, глуповатые улыбки то и дело озаряли дурацкие физиономии детей. Мне не хотелось досаждать им своими нравоучениями, и я чуть отворачивалась, якобы не замечая их промахов и ответов не впопад.

После уроков меня ждала моя главная задача. Когда опустели коридоры, когда смолкли голоса, пробралась я в свое укрытие, незамеченная никем. Время тянулось медленно, и я принялась грызть сникерс, подаренный мне одним недоразвитым, но добрым мальчиком.

Через час с лишним, когда я почти уже задремала, до меня вдруг донеслись слабые звуки старой революционной песни:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут,

Так и есть. Директриса скрылась за таинственной дверью. И тут я решилась. Сейчас или никогда! Одним скачком подлетев к потайной дверце, когда она еще не успела полностью закрыться, я успела проскользнуть в нее, и очутилась в каком-то полумраке. Заметив рядом толстую колонну, я быстро шагнула за нее. Хор продолжал гнусавить:

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Какая же судьба ждала меня? Не поплачусь ли я вскоре за свое неуместное любопытство?

Робко выглянув из-за колонны, я различила в свете горящих свеч и директора, уже влившуюся в хоровое пение, и Квадратуру, и Громилу, и некоторых других учителей, несколько родителей и даже троих старшеклассников! На головах женщин повязаны красные косынки, в петличках мужчин — гвоздики. Глаза горели, на лицах читалось неподдельное воодушевление. Но вскоре среди присутствующих я заметила человек пять совершенно незнакомых людей, даже как будто старомодно одетых. Было такое впечатление, что люди эти из другого времени, времени нашего славного революционного прошлого.

И тогда меня осенило. Здесь находился тайный проход во времени. Старые революционеры пробрались в наше время и, возможно, готовят государственный переворот.

Затем был митинг. Самый настоящий. В честь предстоящего дня рождения нашего вождя, В.И. Ленина. Выступала директор и другие товарищи.

Митинг закончился песней более позднего периода:

И Ленин, такой молодой

И юный октябрь впереди.

Не дожидаясь конца песни, я пробралась к двери, сумела неслышно открыть ее, это оказалось, к счастью, не сложно, и вышла в школьный коридор. Когда портал времени остался позади, с глубоким чувством облегчения я нетвердыми шагами покинула школу. Мне совершенно не хотелось быть замешанной в этом темном революционном прошлом, поэтому на следующий же день, не мешкая, я подала заявление об уходе, и через две недели с легким сердцем уволилась.

Не знаю, что было потом с этой школой, многих ли еще людей удалось директору втянуть в свою революционную шайку, как долго еще был открыт портал времени, и какова всё-таки была цель митингующих. Сомневаюсь, чтобы у них что-нибудь получилось. Впрочем, я даже не хочу думать об этом. К черту эти тайны. Может рядом и есть неведомое, может жизнь вокруг и полна загадок, но мне нет до них никакого дела. Нет уж, пусть мои дни будут простыми и ясными, люди вокруг бесхитростными, а действительность незамысловатой.

Автор О. Гурбик

2

Автор публикации

не в сети 3 месяца

О. Гурбик

42
Россия.
Комментарии: 2Публикации: 14Регистрация: 25-07-2017

О. Гурбик

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.