Смертельная болезнь

“Если человек научился думать, — про что бы он ни думал, — он всегда думает о своей смерти”.

Лев Толстой

1.

На полу алела лужа крови с неровными краями. Кто-то уже успел наступить в нее, потому что дальше тянулся отпечаток кровавой подошвы. По краям коридора стояли грязные каталки и сидели покалеченные посетители: синюшный мужик, побитый собутыльниками и жизнью, источавший едкий неприятный запах; рядом бабушка — божий одуванчик с фингалом на весь левый глаз, зажавшая трость дрожащей ручкой и другие посетители приемного покоя первой градской.

Старуха лежала с молчаливой покорностью, прикрыв глаза, дожидаясь прихода врача. Наконец он подошел, экипированный перчатками и повязкой до глаз, деловито ощупал распухшую щеку и со знающим видом кивнул. Старуху определили в палату 704, отвезли на лифте, а мне сказали приходить завтра.

Старуху звали Надеждой. Была она тяжело больна, парализована на левую половину, на дом к ней часто приходили врачи из местной поликлиники. Приходили, смотрели, неприязненно приближались и боясь дотронуться до старого тела, явно ожидая ее близкой смерти и не предпринимая ни малейших усилий, торопливо продвигались к выходу.

Когда на следующее утро я, скромно постучавшись, заглянула в палату, старухи на койке не оказалось. Соседка сказала мне, что больная пошла на перевязку. На какой-то миг я изумленно застыла. Не произошло ли, в самом деле, чудо исцеления? Но это было не чудо, а обычная ерунда. Старуху я нашла в коридоре, чуть прикрытую грязным покрывалом, ошарашено вращавшую глазами. Больничные мужики в трениках с веселым гоготом неслись мимо нее за своей миской завтрака.

Лечащим врачом оказалась молодая женщина с жестким выражением лица, которая и объяснила мне, что здесь не санаторий, чтобы требовать комфорта. Бабку все-таки отгородили матово-белой ширмой, и когда больная не спала, она сжималась на своей кушетке, с опаской вслушиваясь в коридорные звуки, в специфический больничный шум, где веселый смех выздоравливающих и их посетителей перемежался со стонами и невнятным бормотанием тяжело больных. Из процедурной в конце коридора периодически доносились дикие крики. Там располагался стоматологический кабинет.

В тот день я задержалась в больнице допоздна, бабка долго и цепко держала меня за руку своей действующей рукой, а когда я повернулась, чтобы уйти, в тусклом электрическом свете краем глаза заметила, как будто черная тень накрыла кровать старухи. Я быстро обернулась. Нет, всё оставалось по-прежнему. И я покинула это весело-равнодушное заведение. На следующее утро старуху нашли мертвой. Я больше не видела её.

2.

На душе было неприятно, и я решила пройтись пешком, чтобы немного развеяться. Дорога шла мимо парка, где у входа стояли здоровенные бабы с красными повязками на бицепсах. Но редкие посетители покупали билеты, большинство ломилось в проём давно выломанной калитки ржавой ограды метрах в тридцати справа. Это как игра. Найди бесплатный вход в парк. Я пролезла в парк и направилась к четвертой просеке, чтобы затем выйти по ней к дому. Начало лета — как дивный сон, как оазис среди вечной зимы, короткий, яркий, быстро ускользающий отдых от холодных серых дней. Привыкнуть к лету нельзя, не успеть, в него даже не до конца веришь, начинаешь в нем жить, как оно уже заканчивается.

Моя тропинка проходила мимо танцплощадки для пожилых, где звучала разбитная музыка и старички и старушки с диким азартом выделывали замысловатые па. Танцоры диско, стоящие одной ногой в могиле, веселясь, возможно и отгоняли от себя мысли о близкой и неминуемой смерти. Молодцеватые старички с раскрасневшимися лицами бросались в новые знакомства с пожилыми женщинами, с бесстыдной прямотой ощупывая их виляющие задницы. Многие были завсегдатаями, как, например, известная во всем районе Малахитовая Шкатулка, всегда в своей изумрудной юбке и с бантиками в волосах. Смерть выбивала их по одному. Кто-то, с хрупкими костями, сломает шейку бедра, неловко повернувшись в кресле, умрет от разъедающих тело глубоких пролежней, сочащихся теплым гноем, забытый детьми и друзьями. Другой упадет на пороге в лоджию, сраженный внезапным инсультом, и, пролежав неделю в больнице, задохнется от легочной пневмонии к облегчению усталого персонала. Но пока они танцуют, подвыпившие, веселые и живые. Это самый настоящий пир во время чумы. И лишь мне видна черная тень за их дергающимися спинами.

Выйдя из парка, я было собралась перейти дорогу, как подверглась неожиданному нападению вороны. Возможно привлеченная блеском моих серёжек, она подлетела ко мне сбоку, но потеряла равновесие, потому что я, отстранясь, махнула рукой, пытаясь поймать толстую птицу. Она, снижаясь, вылетела на дорогу и, по невнимательности не заметила джип, несущийся на приличной скорости. Ворона погибла под колесами машины, от птицы остались лишь кровавое пятно и разбросанные черные перья. Я быстро перешла дорогу, успев услышать, как кричат другие вороны, проворно растаскивавшие остатки трупа. Всё это было отвратительно. На тротуаре тощая кошка с аппетитом ела чью-то блевотину. Я бросилась в свой подъезд, стараясь не смотреть по сторонам.

Спала я беспокойно, мне снился Ангел смерти, он преследовал меня, дышал на меня, я бежала, но тяжелые ноги не слушались меня, переплывала озера, но увязала в иле, пряталась в каких-то домах, в которых не бо окон …

Наутро я решила уехать из Москвы, развеяться и отдохнуть. Двоюродная сестра с мужем давно звали в гости, за день я окончила все дела, покидала вещи в черный потертый чемоданчик и поспешила на вечерний поезд.

3.

Какие люди зассанцы, понимаешь только, когда тебе достается место у туалета. Дверь беспрерывно хлопала, и последние надежды отдохнуть быстро улетучивались. Зато у меня была редкая возможность изучить все виды человеческого храпа. Когда мне надоело прислушиваться к храпу, я начала проводить подушечками пальцев по гладкой теплой поверхности пластика, обивавшем вагона изнутри, пытаясь сосредоточиться на своих тактильных ощущениях. Затем мои пальцы погладили дерево рамы, после перешли к уголку шершавых занавесок. От этого занятия меня отвлек резко сменившийся вид за окном. Мелькание деревьев и столбов прекратилось, и поезд мчался уже по черной водной глади, которой не было видно конца и края. Я похолодела. Неужели никто не замечает, что происходит? Но все спали как убитые, предоставляя сумасшедшему поезду нести их куда угодно, хоть в мрачную бездну. И я зажмурила глаза, боясь пошевелиться.

Когда я очнулась, было уже светло. Отрыгивая пивом, толстопузый мужик рвался в туалет. Я начала приводить себя в порядок, немного успокоившись от будничной атмосферы в плацкартном выгоне. Выглянув в коридор, я заметила, что многие еще спали, с их мест торчали голые ступни с желтоватыми пятками, источавшие мускусный запах. Одна пара на второй полке была особенно крупной и мясистой, и людям приходилось наклонять головы, чтобы пройти мимо. Я также нырнула под огромные пятки, чтобы сдать проводнице наспех смятый ком белья. Нужно было торопиться, поезд приближался к моей станции.

Без приключений добралась я до дома сестры и ее мужа. Эта была гостеприимная семейная пара, искренне радовавшаяся как гостям, так и представившемуся поводу погулять. Тут же появился и карамельный самогон, который настаивался на краденых ингредиентах с конфетной фабрики, и всевозможные закуски. Сестра весело гоготала по малейшему поводу, глубоко закинув назад кудрявую голову, и если бы не оглушительный звук ее смеха, могло показаться, что она жадно ловит ртом воздух в приступе удушья. Муж ее с довольной улыбкой расхаживал между грядок. Штаны на нем были приспущены так, что была заметна разделительная впадинка между выпуклостями ягодиц. Я отвела взгляд.

Затем, больше для смеха, я поинтересовалась, как поживает их сосед, сорокапятилетний Толик, которого прошлым летом мне прочили в женихи. Каково же мне было слышать, что Толик умер не прошлой неделе. Неприятно, я даже не стала больше об этом расспрашивать.

Затем оказалось, они как раз перед моим приездом собрались резать свинью. Не могу сказать, что меня это очень обрадовало. Видели ли вы когда-нибудь, как режут свинью? Вернее, слышали? Забыть этот визг невозможно. Сначала ее подвешивают за передние ноги, голова ее располагается высоко, потому что задние ноги не должны касаться земли, под нее подставляется ёмкость, которую будет наполнять густая кровь. Глубокий разрез делается продольно, он очень длинный, из него прорываются внутренности. Как кричит свинья, передать невозможно.

Так получилось, что я за чем-то проходила мимо приговоренной свиньи, никого рядом не было, и я невольно, с каким-то нездоровым любопытством, задержала на ней взгляд. Эта свинья ничем особенным не выделялась, была довольно рослая и с обычным для свиньи тупым выражением лица, то есть рыла. И тут рот животного медленно приоткрылся и, заглядывая мне в глаза, она тихо, но внятно произнесла: «Помогите!».

4.

Я снова бросилась в бегство. В висках стучало, а перед глазами словно стоял красноватый туман. Я снова ехала на поезде, затем пересела на какой-то трясущийся, забрызганный чем-то коричневым, автобус, какая то деревенская бабка предложила мне переночевать. Вечерело, и я согласилась.

Она выделила мне небольшую комнату. Обои в ней выцвели так, что исходный цвет определить было невозможно, а окно казалось мутным, таким грязным было в нем стекло. Вся комната была завалена пустыми пластиковыми бутылками с сантиметровым слоем пыли, картонными коробками, забитыми маленькими замусоленными тряпочками разного цвета, пожелтевшими газетами, которые накрывали трехлитровые банки с вареньями и соленьями двадцатилетней давности, явно уже несъедобными, по углам большие стеклянные бутылки доверху были заполнены темноватой жидкостью, несколько очень старых кусков мыла вываливались из приоткрытой дверцы огромного шкафа. Спать не давал резкий запах чеснока, доносившийся из-под изголовья кровати. Наутро я обнаружила там три огромных переспелых головки чеснока, распадавшихся на дольки и прикрытых охапкой сухой травы. Все шкафчики были забиты настолько плотно, что дверцы их иногда непроизвольно приоткрывались, словно шкафчики пытались самостоятельно избавиться от своего содержимого, вытолкнув его наружу. И я подумала: да, эта старуха думает, что будет жить вечно, а между тем, ей не долго осталось коптить это небо, и не заберет же она в самом деле всё это барахло с собой…

Впрочем, разглядывание моего убежища ненадолго смогло отвлечь меня от грустных мыслей. Наутро, угощая меня, старуха достала начатую банку липового меда, сверху сплошь покрытого трупиками малюсеньких рыжих муравьев, захотевших сладкого.

Я прожила там несколько дней, слушая старухины байки, но уже скоро навязчивая всепоглощающая мысль завладела моим мозгом. Я думала об ангеле смерти, который преследовал меня. Но чем больше я об этом размышляла, тем больше тяжелые сомнения овладевали мной. Что-то здесь не сходится. Почему-то погибают те, с кем я сталкиваюсь или кого знаю. Но со мной ведь не случается ничего. И тут я поняла. Не ангел смерти преследует меня по пятам. Это я насылаю на всех погибель. Я больна, тяжело больна. У меня смертельная болезнь. Мне нельзя ни с кем дружить, разговаривать, контактировать. Мне нужно залезть в какую-нибудь берлогу, жить одной. Я представляю опасность для окружающих.

Так я сделала. На окраине деревни, названия которой до сих пор не знаю, по дешевке я купила дом-развалюху, где и стала вести затворническую жизнь, стараясь не причинить невольно вред человеку или животному. И только по утрам, выходя на веранду, неизменно нахожу там мертвых мышей. Но я терпелива. Я жду. Жду когда вылечусь от своей смертельной болезни.

Автор О. Гурбик

2

Автор публикации

не в сети 2 года

О. Гурбик

41
Россия.
Комментарии: 1Публикации: 14Регистрация: 25-07-2017

О. Гурбик

2 Comments

  1. Автор, у вас очень образный слог. Вы как художник — живопишите. Не просто набросок – поселили в старую маленькую комнату, а тщательно и с любовью прописываете мазки-мелочи, вроде пожелтевшей газеты на баночках. И вот она, бабкина обитель, словно наяву. Ваш рассказ не читаешь, его чувствуешь, а это редкость.

    2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.